— Расскажи, пожалуйста, почему ты решил уволиться?

— У меня к этой истории такое отношение — я долгие годы сознательно работал с государством. В качестве главного художника Первого канала, в качестве архитектора — делал урбанистические проекты. А у них основной бенефициар — общество, а заказчик — государство.

— И до недавнего времени ты был главным художником Первого канала.

— Да. Я был им 24 года. И все эти годы [гендиректор Первого канала] Константин Львович [Эрнст] довольно отчетливо давал понять, что должна быть окологосударственная, центристская позиция. Как бы некий центр баланса, центр равновесия. Разумеется, у него есть свои коридоры свободы, но он очень много сил тратил на то, чтобы [у Первого канала] была такая сбалансированная центристская позиция. И насколько у него хватало сил, он пытался ее держать, не сваливаясь ни вправо, ни влево.

Разумеется, у него есть свои надзорные курирующие органы, я о них мало знаю, но подозреваю, что их не может не быть. За все 24 года, что я работал на канале, я ни разу не видел, чтобы он во время какой-то профессиональной летучки вел себя непорядочно. Конечно, бывали перегибы у службы новостей, мы все их помним — но он, и это причина, по которой я с ним работал, всегда старался соблюдать принципы здравого смысла и всеми силами избегал оголтелости.

— Когда я спросила тебя, почему ты уволился, ты ответил, что в феврале ты был в Загребе, делал прививку от ковида. А 25 февраля [на следующий день после того, как Россия ввела войска в Украину] вернулся.

— Да, вернулся в Москву. Было совершенно непонятно, что происходит; поверить в то, что это не случайный рецидив, не поигрывание политическими мускулами, а реальное действие, было невозможно.

Но — и это очень важно — я не хотел бы делать из своего выбора, из своего решения уволиться какой-то общественно-политический поступок. Это было мое — и только мое — сугубо человеческое решение.

— Чем оно было вызвано? Что ты сказал Константину Эрнсту, когда пришел к нему увольняться?

— Я ему сказал следующую конструкцию. Сказал, что понимаю: есть разные человеческие профессии. Есть, например, профессия политика. Допустим, все, что нам говорят снаружи, имеет место быть. Нам говорят, что Украина стремится в НАТО, рано или поздно она там будет, немедленно начнет отвоевывать Крым, за них впряжется Америка, в результате мы будем воевать с США через голову Украины и Европы. А как воевать с США, всем ясно — это ядерная война. И, чтобы не было этой войны, надо стереть Украину с лица земли — как опасный прецедент. Да, плохо, да, больно, все всё понимают, гибнут люди, но лучше сейчас погибнут 100 тысяч человек, чем потом — весь земной шар… А это примерно то, что нам говорит Владимир Владимирович [Путин]. И это прагматическое соображение, которое я не могу оценивать. Это — логика политика. Видимо, в рамках этой логики можно оценивать риск в человеческих жизнях.

Но я — не политик. Я считаю, что принадлежу к профессии, которая относится к полю культуры. А в поле культуры каждая жизнь — бесценна. Каждая. Нас так учили. А значит, я должен сделать выбор — либо переходить в поле политики, либо остаться в поле культуры, в котором я находился все свои 55 лет.

— И что ответил Эрнст?

— Он как-то вздохнул. Я думаю, для него это было событие крайне тяжелое и неприятное. Я не знаю, но думаю, что он по-другому устроен.

Ты пойми, в том, что я сейчас говорю, нет абсолютно никакой насмешки. Он настоящий и искренний патриот. Я думаю, ему непросто находить в себе силы, чтобы сохранять это все в душе. Он по-настоящему любит страну, и в тот момент, когда я к нему пришел, он искренне не понял: как же так, мы столько лет работали вместе, что же случилось?!

Я ему проговорил все, что сказал тебе. И он — высокоорганизованный человек, который умеет отличать истерику от позиции. Я ему сказал, что для меня это очень тяжелое решение, я очень люблю телевидение. У нас с ним были колоссальные планы по реорганизации Первого канала, его альтернативной новостной службы; мы хотели его сделать еще более социально-ориентированным, чем сейчас. И мне очень больно, что я этим больше не буду заниматься.

Я люблю свою работу, я считаю, что при всех странностях она важна: должна быть ”Медуза”, должен быть Первый канал, важен большой спектр. Я не очень понимаю, зачем нужен условный [телеведущий-пропагандист Владимир] Соловьев, но, наверное, для чего-то он тоже нужен. Господь зачем-то завел все эти дефиниции и позволяет им существовать. Я сказал Константину Львовичу, что мне будет очень тяжело этим не заниматься, но, к сожалению, у меня нет выбора.

— Что ты думаешь делать дальше?

— Выбирать себе самокат вместо машины от Первого канала.

Я же архитектор, я считаю, что жизнеустроительные профессии важны — кто-то должен воспитывать детей, выпекать булки, обустраивать города. При любой власти люди не должны жить в говне, канализация должна работать, а хлеб должен выпекаться так, чтоб его можно было есть без риска отравиться. Я не сторонник идеи, что страна должна удавиться, разрушиться — и тогда на ее месте появится счастливое поколение.

— Неужели ты считаешь, что Эрнсту по-прежнему удается ”сохранить баланс”?

— Кто я такой, чтобы об этом говорить? Я же его не вижу каждый день. В моей системе координат он глубоко порядочный человек — это можно написать где угодно.

Помнишь, в книге Василия Аксенова ”Остров Крым” была концепция ”Союза общей судьбы”? По моим ощущениям, у Эрнста в душе есть нечто такое же. Он настоящий, а не нарисованный патриот. И, думаю, при всем, что он видит и с чем не согласен, он считает порядочным разделять общую судьбу со страной, а не соскакивать в сложный момент.

— Значит, ему приходится идти на компромиссы и постоянно себе что-то объяснять.

— Или он действует в логике политика, когда риски оцениваются в человеческих жизнях. Кажется, в профессии политика все устроено именно так, но я всю жизнь существую в иных парадигмах.

Понимаешь, я не боец, я восхищаюсь людьми, которые готовы высказать ту или иную точку зрения. Я частное лицо и свой выбор делаю, исходя из частной системы координат: могу я или не могу? В той парадигме, в которой я существую, каждая жизнь обладает неоспоримой ценностью. Наверное, это на уровне эмоциональной реакции — я смотрю на кадры и вне зависимости от того, кто их снял, мне всех жалко. У меня сдавливает горло и при виде беременных из Мариуполя, и при виде мальчиков, которых мы отправляем на фронт.

Закладка
Поделиться
Комментарии