Михаил Барышников. "Я очень волнуюсь за Латвию и за всю Прибалтику"

 (56)
Михаил Барышников. "Я очень волнуюсь за Латвию и за всю Прибалтику"
Georgs Viljams Hibneris (publisitātes foto)

За годы работы на Западе родная Рига стала для легендарного танцовщика Михаила Барышникова понятием чисто географическим, пишет rus.delfi.lv.

"Я сам удивился, но что-то шевельнулось, и очень шевельнулось, лишь когда я пришел на могилу maman", — говорит он. При этом судьба Латвии в свете геополитических заявлений Трампа или Путина вызывает у Барышникова беспокойство. Портал Delfi встретился с легендарным танцовщиком накануне рижских гастролей со спектаклем Роберта Уилсона "Письмо человеку".

О чем можно спросить у Михаила Барышникова, когда ты мечтал о такой возможности полжизни? Когда в Театре оперы и балета, куда родители водили лет с трех, его "Дон-Кихота" вспоминали трепетным шепотом. Когда в 22-й школе, куда ходят твои дети, из уст в уста передавалась история его первого зажигательного чардаша, исполненного в этих стенах. Когда его бывшие коллеги и друзья при его имени мечтательно закатывают глаза и выдают совершенно душещипательные истории про Мишину первую собачку из питомника ДОСААФ, про то, как он прилетал в Ригу посреди ночи выпить пива, как оплатил дорогу любимого преподавателя в Америку, где принимал дорогого гостя…

Когда каждый его приезд в родной город овеян множеством легенд и самых невообразимых домыслов, когда для покупки билетов на его спектакль люди ночуют у касс в палатке, когда весь российский бомонд, потеряв всякую надежду заполучить его к себе, заряжает частные борты лишь для того, чтобы выставить в Facebook отметку Rīga, Baryshnikov…

И при этом тебе выделили всего 15 минут с вежливым предупреждением, что отвечает Михаил Николаевич долго и вдумчиво, и очень может так случиться, что ваш первый вопрос — будет единственным, который уложится в его жесткой schedule… Остается только хитрить, с расчетом на то, что уж на один вопрос он, как человек вежливый, ответит непременно. А значит, именно в него надо все главное запихать — легенды, переживания, истоки и настроения. В общем, попросила рассказать, что значит Рига для Барышникова — места, люди, запахи, настроения. Такой, Total recall. Да, вопросы задавать организаторы попросили по-английски — сказали, что так ему удобнее.

Осмотрев меня внимательно, Михаил Николаевич протянул жесткую сухую ладонь: "Здрав-ствуй-те!" Его русский язык с сильно заметным американским акцентом (Барышников в тот момент только прилетел в Ригу, — прим. Ред.) и меткими вставками на французском, так свойственном всем балетным, пленял богатством словарного запаса и заставлял напрягаться недосказанностью фраз — Барышников то ли не хотел обидеть жесткими формулировками, то ли воспоминания набегали одно на другое, в чем артист никак не желал признаваться. Упоминание о первой собачке вызвало скептическую мимику и предложение "Только давайте без слюней и слез!". Старалась.

"Я вернулся в Ригу (в 1998 году) с совершенно холодной головой… В обморок не падал. Что-то шевельнулось, и очень даже шевельнулось, когда я впервые пришел на кладбище, после тридцати с чем-то лет со смерти maman (маму Барышников чаще называет именно так, с ударением на последний слог, слово "отец" звучит у него сухо и без эмоций, — прим. Ред.). А так… Рига за это время превратилась для меня в чисто географическое понятие.

Уже когда я работал в Кировском театре и приезжал несколько раз — станцевать в спектакле "Дон Кихот", я почувствовал, как отошел от города. А потом — и подавно. Это было странно (даже сам себе удивился!), но так. Наверное, в какой-то мере, на охлаждение чувства повлияло отношение к российской действительности. Тут произошло такое, как говорят французы, chassé croisé ("крест-накрест", — фр.) — все соединилось общую картину.

Я вырос в интересном поли-треугольнике, куда семью в 1945 году привез мой отец-военный — maman за него вышла замуж после гибели первого мужа на фронте. Тут я и родился в 1948… Признаюсь, меня не особенно удивило, что произошло в этом пространстве потом. Я прекрасно понимал, куда смотрела Статуя Свободы. Отец моего друга Андриса (Витиньша) второй раз вышел из ГУЛАГа — я хорошо знал его историю и о чем это все. Но для меня вся непростая социо-политическая ситуация всегда уравновешивалась театром. Если бы не он — не знаю, что было бы со мной".

Барышников категорически опровергает слова Оксаны Ярмольник, что для него на Домской площади строится квартира pied-a-terre ("нога на земле", — фр.), где танцовщик будет останавливаться в дни своего пребывания в родном городе. "Это глупости! Во всяком случае, сейчас. Даже думать об этом не хочу. Нет, нет и нет — ничего нет! Это "утка"!" При этом он не отрицал, что с Оксаной и Леонидом Ярмольниками дружит давно, а познакомился через Юза Алешковского. "Мы встречаемся на нейтральной полосе и здесь, на менее нейтральной полосе. Но осесть в Риге — такой идеи у меня нет".

Не менее решительно он опровергает любое предположение об эмоциональной связи с Санкт-Петербургом: "От Ленинграда у меня осталась лишь юношеская память — тот город и те люди, с некоторыми из которых я до сих пор общаюсь. Но нет никакой тяги, желания и нервов, увидеть этот город снова. Мне это попросту неинтересно. Совершенно невозможно, чтобы я туда когда-либо вернулся, как бы ни сменились обстоятельства".

Впрочем, о своем желании, чтобы обстоятельства изменились, Барышников говорит лишние две минуты по собственному желанию — охотно, эмоционально, даже страстно. При всей заявленной изначально "холодности головы", его явно волнует политическая ситуация вокруг родины — путаясь в словах, он с неприязнью произносит фамилии Трампа и Путина, описывая свое впечатление от недавнего высказывания кандидата в президенты США по поводу того, что Америка вовсе не обязательно будет защищать Латвию в случае нападения.

"Это довольно странно, что Латвию выдернули из всех Балтийских стран, — негодует Барышников. — Почему вдруг Латвия, а не Эстония или Литва? Если Путин бросится, что вы будете делать? Конечно, меня очень бьет по нервам то, что происходит — что говорит Москва, а что Трамп… Вот в этом смысле я очень беспокоюсь за Латвию — свободную страну, которой латышский народ не так долго управляет сам. Сколько той демократии у Латвии было за последние пару столетий? С 1918 по 1936 — и все. Надо ей в этот раз удержать, выстоять… Демократия — непростая штука, особенно если делать ее серьезно, с чистой совестью и без конъюнктуры. Тут я очень волнуюсь за Латвию и за всю Прибалтику".

В общем, волнуется. Значит, любит. О том же свидетельствуют и рижские flash-back Михаила Барышникова.