Все тянулось год. Некоторые скажут, пятнадцать лет. Неважно. Потом жестоко балансировало на грани два дня и две ночи. Потом устоялось. Не взрыв, но и не пшик. Тягучее мычание автомобильных гудков в знак протеста. Так, словно раненый зверь полз по улицам Таллина в укрытие, зализывать там свои раны, быть может, умирать, непристойно, но тихо, не мешая соседям.
А потом опять был порядок. Не совсем обычный, конечно. Общественные собрания запрещены. Полицейские в ярких желтых жилетах все еще наводняли улицы. Многие из них — женщины. Многие из них — русские. Многие из них — со снятыми именными нашивками. Не совсем по правилам, не так, как положено, не по закону. Но тут у нас теперь необычный порядок. Нашивки придумали, чтобы граждане могли, если что, оформить свой иск. Теперь у всех мобильники с камерами. И все сразу отправляется в сеть. Власти запускают сайты с фотографиям предполагаемых преступников. Предполагаемые преступники запускают свои, с фотографиями тех, кто предположительно злоупотребляет властью.
Сегодня кто угодно может запустить свой сайт.
И кто угодно может его обрушить. Так что решалось все не на сайтах. И не на улицах. И не в газетах. Газеты держали нос по ветру. В первый день после первой разгульной ночи они огрызались, объявляя войну: "Из-под бронзовой маски на нас смотрело новое, точнее, хорошо забытое старое, лицо. Лицо не солдата, не цивилизованного человека, лицо русского отребья. А мы уж было и забыли о его существовании. Время от времени он напоминал нам о себе ударом кулака на темной безлюдной улице. Но ничего страшного. Жил себе в своем особом пространстве, в каком-то другом мире, в коконе, где его развлекала российская пропаганда".
И это сразу после призыва президента быть осторожнее в выборе слов, помнить, что мародеры — преступники, а не русские или эстонцы. Но кто станет слушать сейчас президента. Он вообще был против переноса памятника. Но он не мог настаивать. Его самого тут не было, когда все это творилось. Он был тогда далеко. Ему не понять. Оттуда он тоже боролся за независимость, кто бы спорил. Но он не пережил того, что пережили мы. А вот премьер пережил. Он был здесь. Партийным чиновником, Уж он-то знает, как трудно было. Спускать милицейских собак на своих же, эстонцев, детей, решившихся отметить годовщину тогда еще не восстановленной независимости. Вот это было тяжко. Вот такой опыт имеет значение…
Впрочем, на следующий день газеты уже требовали его отставки. Писали, что он не справился с ситуацией. Или, наоборот, справился с ней слишком хорошо — инспирировал беспорядки, чтобы создать предлог для скорого, бесстыдного переноса монумента. Хотя еще совсем недавно обещал, что какое-то время тот будет оставаться на месте…
Так что газеты ничего не решали. Даже в том, что касалось общественного мнения. Да и как они могли что-то решать? Если тогда, впервые, быть может, за двадцать лет, не было ясно, что вообще представляет из себя "общество". Мародеры, они, конечно, преступники. А как насчет блоггеров? Каждый может запустить свой сайт сегодня. Их было много запущено. На некоторых распространялись листовки, написанные на эстонском и на русском, в которых требовали отставки премьера. Газеты и их напечатали. На обоих языках. Впервые за все это время. Но газеты ничего не решали…
Как и бывший канцлер Германии. Теперь директор, или кто он там, совместной российско-германской корпорации. Говорят, он согласился занять этот пост, еще будучи канцлером. Теперь он поддержал русских. Неясно было, правда, кого именно. Мародеров? Блоггеров? Или тех, в России, кто требовал разрыва дипломатических отношений, бойкота эстонских товаров, тех, кто блокировал машину эстонского посольства на пути в посольство его родной Германии? Теперь он предлагал свои услуги. У президента не было времени. Премьер был слишком занят…
Потом был генерал, возглавивший парламентскую делегацию России. Он должен был обсудить ситуацию. Или снять напряженность. О чем-то таком его президент договорился с нынешним канцлером Германии. Его президент хорошо говорит по-немецки. Генерал-дипломат потребовал отставки эстонского правительства. Уже будучи в Эстонии. Еще не начав обсуждать ситуацию…
И вот тогда, похоже, все устоялось. Стало ясно, кто решает. Точнее, сначала стало ясно, почему вообще кто-то должен решать. Теперь уже речь шла не порядке ради порядка, а о "национальной безопасности". И все сразу встало на свои места. Друзья, выражавшие безоговорочную поддержку. Враги, против которых следовало сплотиться. Несмотря ни на что. Не смотря ни на кого. Что с того, что на улицах сигналят машины? Конечно, водители — не подростки-мародеры (хотя, надо бы и проверить). Но они, ведь, нарушают порядок, правда? Более того, они угрожают "национальной безопасности"…
Да нет, если все пойдет, как сейчас, тогда они просто "возвращаются к нормальной жизни". В буквальном смысле слова. Так, шумят немного, отправляясь в свою внутреннюю эмиграцию, в тот самый кокон, о котором писали газеты. Смотреть забугорное телевидение. Потому что это государство не станет общаться с ними на их языке. Потому что это — тоже вопрос национальной безопасности. Потому что так сказал, и не раз, нынешний премьер, и не он один.
Так что они вернутся к нормальной жизни: к озлобленному, но тихому бурчанию на кухнях. Как оно всегда и было. До перестройки, до независимости, до европейской интеграции. Так, словно ничего из этого не было. А у них и не было. У них это все украли. Как и памятник. Только памятник украли ночью, а все остальное — при свете дня.
Что значит "украли"? Да ничего особенного. Никаких таких "неотъемлемых прав". Только право решать. Тогда, двадцать лет назад, когда порядок был нарасхват, их попросили посторониться. Конечно, можно было выражать поддержку. С обочины. Можно было скандировать: "За вашу и нашу свободу!" Имея в виду свободу Эстонии и России. Поскольку свобода реализуется в государстве. Русскими в России. Эстонцами в Эстонии. Так уж повелось. Потому так важна национальная безопасность.
Конечно, должен быть выбор. Быть ли тебе эстонцем или русским. Нельзя только быть и тем, и другим. Или ни тем, ни другим. А уж если, вдруг, у тебя так случилось, тогда ты не можешь решать. Можешь голосовать. Свободно перемещаться по свету. Еще много чего можешь. Если сдашь экзамен, но это нетрудно. Но вот когда доходит до того, что не решается простым голосованием, вот тогда… можешь, конечно, запустить свой сайт (не забудь, кстати, сделать стартовую страницу на эстонском)… но, пойми, ты не был тогда с нами, ты чувствуешь все иначе, все то, что невозможно выразить на чужом языке… Вот видишь, даже сейчас это невозможно объяснить. Мы пытаемся. В учебниках, что пишем для твоих русских детей. Но они не понимают, похоже.
А ты должен. Ты же образованный человек. Книжки читаешь. Помнишь? — "Я была тогда с моим народом". Прекрасные слова. Я потому и стараюсь не забыть русский. Чтобы иметь возможность сказать их в оригинале. Их-то ты должен понять. Это единственное право, которого у тебя нет. Сказать вот эти слова — не в стихах, а по жизни — на любом языке, кроме родного. Но ведь этого права ты и не станешь добиваться, правда? А вот когда речь идет о национальной безопасности, идет она только об этом. Потому что в этом вся суть государства. По большому счету.
У нас сейчас все по большому счету. Это тебе не рутинный, повседневный порядок. Хорошо. Посигналь чуть-чуть, раз уж тебе так плохо. И проваливай.
Днем:
Ночью:
