Освободитель. Умберто Эко и преодоление фашизма

 (6)

Освободитель. Умберто Эко и преодоление фашизма
Foto: AFP/Scanpix

В один день на разных концах земли умерли два писателя, имена которых знают все. Ну, хотя бы краем уха слышали: Умберто Эко и Харпер Ли. Сначала показалось, что это двойная ошибка; Харпер Ли откуда-то из 50-х, как она могла прожить так долго, а Умберто Эко пусть не молод, но совсем еще не стар, что же с ним стряслось такое… Но это аберрация сознания: они были не просто современниками, но людьми одного поколения, разница между ними всего 6 лет. При этом роман ”Убить пересмешника” (кстати, очень хороший роман) звучит как славный отголосок прошлого, а ”Имя Розы” и ”Пражское кладбище” — как голос настоящего.

Оригинал текста опубликован в интернет-журнале "Спектр".

Боюсь, что разница литературных дарований тут вообще ни при чем. Во-первых, как писательница, Харпер Ли ничуть не хуже Эко. Ничуть. Просто она не писала для профессоров. Во-вторых, о вкусах спорят только в России; обычно на вопросе ”нравится/не нравится” разговор положено заканчивать. Тут дело в чем-то ином, в каких-то механизмах, далеко выходящих за литературные пределы.

ТОП

Сам Умберто Эко попытался объяснить феномен культового произведения — на примере фильма ”Касабланка”; применительно к кино, пожалуй, объяснил, но сам он — случай другой. Боюсь, что даже гениальные эссе о фашизме и ”Дорогой внук, учи наизусть” тут мало что объясняют. Да, их обильно цитируют, да, они связывают личный опыт встречи с тоталитаризмом и проблемы жизни в информационном обществе. Ну и что? Эссе Честертона ничего ни с чем не связывают, а читаются с не меньшим интересом и звучат актуально, хотя в них ничего не сказано про цифровую цивилизацию и мало что — про фашизм. Там в основном про грех гордыни, особенно национальной, про фарфоровых пастушек и читателей газет, глотателей пустот.

Возможно, вся причина в добровольном выборе литературной и гражданской миссии. Харпер Ли однажды остро пережила современность, жестко выяснила с ней отношения, стала классиком и предпочла сойти с несущегося поезда, на милой и удобной остановке. А Умберто Эко постоянно хотел быть здесь и сейчас, а при этом никогда и везде. И это ему удалось.

Его считали полномочным представителем высокой культуры в составе сегодняшней, массовой. Воспринимали как профессора, достигшего успеха на поприще живой литературы. Как писателя, реализовавшего себя в науке. Как мудреца, умеющего написать о Джеймсе Бонде. И как зрителя ”Касабланки”, который запросто составит полную ”Историю красоты”. Он жил и мыслил в ритме своей эпохи, отказываясь ей принадлежать. Он занимался Средними Веками, сидя за удобным столиком в кафе. Он позволял не слишком образованным читателям испытывать иллюзию причастности, а слишком образованным прописывал лекарство от сословных комплексов.

Собственно, на этом зиждется прорыв романа ”Имя Розы” — одного из немногих произведений, написанных по правилам забавной романистики, которые не стыдно было полюбить гуманитарной профессуре, а в то же время интересно почитать обычным людям. Если они готовы хоть чуть-чуть подняться над собой. Сварено густо, насыщено знанием, перекликается с идеями ранних семиотиков, требует учености для понимания (точней, умело притворяется, что требует), а в то же время политизировано и современно.

Недаром начинается роман с упоминания о Праге; это она захвачена — сегодня, это ее стены проломлены, и все, что происходит в монастыре, связано с метафорой чешской трагедии 1968-го. Потом в той же самой Праге развернется сюжет ”Пражского кладбища”, и закваской интриги станет память о другом ”проломе” европейской обороны, об ускользнувших из России ”Протоколах сионских мудрецов” — и о спящем в подсознании Европы ужасе.

Есть ли в этих книгах китч? В избытке. По-другому в современной культуре бывает, но редко; так она устроена, в ней пародийное неотделимо от серьезного, избыточное от аскетичного, философское от сиюминутного. Есть эксплуатация постмодернистского приема? А как же! Есть обсчет аудитории? Увы. И в то же время очень хорошо, что да. Иначе не было бы никакого Эко. А без него гуманитарное сословие ”специалистов в области литературы” не одолело бы диктат среды, привыкшей к жизни в барокамере и боящейся вдохнуть живого воздуха, потому что слабые легкие не выдержат.

На рубеже 1970-х многие читатели-гуманитарии уже хотели стать читателями современной прозы (не исследователями, а именно читателями), а может быть — и авторами! — но еще не могли решиться, потому что действовало строгое табу. Определись, ты где. Даже столь чуткий к веяниям времени, открыто мысливший и не боявшийся официоза человек, как Юрий Лотман (по свидетельству главного русского переводчика Эко, Елены Костюкович), объяснял, что ”Имя Розы” — достойное продолжение научных изысканий Эко романными средствами, что это не столько завлекательная литература, сколько ”академический роман”.

А это был не академический роман. Это была подписанная лично Эко — вольная. Он пришел дать филологам волю, он перекусил замки и цепи, которые удерживали их, не позволяли прорваться в состав сегодняшней культуры. Нате, читайте, не страшно, не стыдно, вас никто не заподозрит в том, что вы хотите поиграть в прекрасный ребус и вечером из кабинета переместиться в теплую уютную гостиную, открыть книжку и просто почитать. А почитав — заново пережить свою принадлежность к этому вот времени, к этому вот месту, к этой вот трагедии, когда танки входят в Прагу и мир тотальностей покушается на вольный разум.

Он, как некий Моисей, переодевшийся жонглером, вывел профессуру из Египта. А массовую публику он приучал к другому. К тому что умное не значит скучное и страшное. Читатель! Ты куда умней, чем кажешься себе. Ты можешь. Давай! Не боись! То есть волю он принес и им. Он дарил молчаливому большинству возможность и право входить под высокие своды истории, адаптировал символы, позволял идти по лабиринту, не заглядывая в слишком темные углы… А самое главное (и быть может, в этом заключен его секрет), он предъявил себя — посредника между мирами замкнутого знания и обыденной жизни. Вы уважаете меня? Отлично. Уважайте и тех, кто за мной. Умников и умниц. Знатоков. Тех, кого вы часто называете на кухнях захребетниками и считаете яйцеголовыми.

Зачем ему это было нужно? Думаю, ответ нужно искать в том самом эссе о фашизме, на которое сегодня ссылается всякий, кому не лень, от левых борцов с устаревшей традицией до правых публицистов, объясняющих, что фашизм присущ человечеству и поэтому лучше не давать свободу несвободным.

Рассказав о своем детском опыте, связав его с историей Италии и всей Европы, он почти в проброс напомнил о чудовищном разрыве между высотой искусства и низостью реальных практик. О том, что фашизм вызревает в разломе, когда прекрасное настолько недостижимо, что бесполезно даже и пытаться. Они где-то там, мы где-то тут, дайте нам, пожалуйста, вождя.

Чтобы не было запроса на вождей, нужно спуститься с котурнов одним и привстать на цыпочки другим. Поэтому, превращая культуру в коктейль (взболтать, но не смешивать, как нас учил герой его исследований Бонд), развлекая заумную публику и поучая цирковую, он всю жизнь одолевал фашизм. То есть соединял несоединимое. То есть говорил со всеми.

Получилось или нет? Конечно, нет. Достаточно прочесть идиотские отзывы на его смерть в социальных сетях. Или на интеллектуальных форумах, где умники через губу объясняют, что был он писателем средним, а после ”Имени Розы” вообще превратился в болтуна ”примерно обо всем”. Не то, что мы, создатели бессмертных книг.

Мосты опять разведены, впереди не провал, а промер. Но никто не знает, что было бы, если бы. Если бы он, после страшного урока Красных бригад, не начал свою странную работу. Где бы мы были сейчас.

Оставить комментарий
либо комментировать анонимно
Публикуя комментарий, вы соглашаетесь с правилами
Транслит
Читать комментарии Читать комментарии